Радиатор алюминиевый Global KLASS 500 x12--> 100--> Ильф И., Петров Е. Золотой теленок

Ильф И., Петров Е. Золотой теленок


Reviewed by:
Rating:
5
On 02.01.2019

Summary:

.

Ильф И., Петров Е. Золотой теленок

«Золотой теленок» (1931) — второй сатирический роман известных советских писателей И. Ильфа и Е. Петрова. С романом «Двенадцать стульев» его связывает главный герой — Остап Бендер. В книге отражены события, происходящие в СССР в…


Обзор:

Золотой теленок - Ильф и Петров - аудиокнига (все части)

Золотой теленок (Ильф и Петров) — читать онлайн

Apr 03, 2017 · 5 Золотой Теленок читает Андрей Миронов аудиокнига Ильф и Петров - Duration:. И.Ильф и Е.

Краткое содержание - Золотой теленок (часть вторая)

5.
Apr 14, 2018 · И.Ильф и Е.

Обзор!

Петров. Золотой теленок 5 Ильф и Е Петров часть 1 Аудиокнига - Duration: 3:59:30.

Ильф И., Петров Е. Золотой теленок

Mak Peters 6,954 views.
Мы 5 «Конечно, не читали!»Потому что до сих пор «Золотой теленок» издавался не 5 и не в том виде, в каком 5 написали авторы, а в том, в каком его «разрешили» советские.
No5-6. С.183--197.

Ильф И., Петров Е. Золотой теленок

Подробнее о текстологии и политическом контексте см. также 5 вступительной статье и комментарии к первому полном изданию "Двенадцати стульев": Ильф И., 5 Е.


Золотой теленок.

Ильф И., Петров Е. Золотой теленок

Илья Ильф и Евгений Петров. Читать текст произведения 5 иллюстрациями.

Ильф И., Петров Е. Золотой теленок


Скачать бесплатно: Аудиокнига «Ильф, Петров - Золотой теленок» Это полная версия аудиокниги. Скачать и 5 аудиокнигу можно 5 без регистрации.

Ильф И., Петров Е. Золотой теленок

(17 001 скачиваний с 30/01/2019)
Золотой теленок. Илья Ильф и Евгений Петров. Читать 5 произведения.

Ильф И., Петров Е. Золотой теленок

Ве-е-э-чная па-а.
Ilya Ilf was born on October 15, 1897 in Odessa Ukraine. Eugene Petrov was born December 13, 1903 in 5, Ukraine.

Ильф И., Петров Е. Золотой теленок

Together 5 are known for writing three books, 12 Chairs, The Little Golden Calf and Little Golden America.


Ильф и Петров весьма активно участвовали 5 дискуссиях, посвящённых рождению звукового кино; эта новация из-за несовершенства технологии и её высокой стоимости в начале 1930-х годов многими.

Ильф И., Петров Е. Золотой теленок


Остап бендер в Лондоне, отрывокъ Ранним весенним утромв Журналы и газеты pdf 67 Кб Первый выпуск РН класса Презентации pptx 19 142 Кб Частное лицо Глава двадцать шестая У асфальтовой пристани Рязанского вокзала в Москве стоял короткий литерный поезд.
В нем было всего шесть вагонов: багажный, где, против обыкновения, помещался не багаж, а хранились на льду запасы пищи, вагон-ресторан, из которого выглядывал белый повар, правительственный салон, принадлежавший когда-то певице Вальцевой теперь здесь, вместо знаменитой исполнительницы романса «Все говорят, что я ветрена бываю, все говорят, что никого я не люблю.
Но почему же я всех забываю, лишь одного я забыть не могу», ехали представители правительства и члены Совета Национальностей.
Остальные адрес страницы вагона были пассажирские, и на их диванах, покрытых суровыми полосатыми чехлами, надлежало разместиться делегации рабочих-ударников, а также иностранным и советским корреспондентам.
Поезд готовился выйти на смычку рельсов Восточной Магистрали.
Ударники впихивали в вагонный тамбур дорожные корзины с болтающимися на железном пруте черными замочками.
Советская пресса металась по перрону, размахивая лакированными фанерными саквояжами.
Иностранцы следили за носильщиками, переносившими их толстые кожаные чемоданы, кофры и картонки с цветными наклейками туристских бюро и пароходных компаний.
Пассажиры успели запастись книжкой «Восточная магистраль », на обложке которой был изображен верблюд, нюхающий рельсы.
Книжка продавалась тут же, с багажной тележки.
Автор книги, журналист Паламидов, уже несколько раз проходил мимо тележки, ревниво поглядывая на покупателей.
Он считался знатоком Магистрали и ехал туда уже в третий раз.
Приближалось время отъезда, но прощальная сцена ничем не напоминала отхода обычного пассажирского поезда.
Не было на перроне старух, никто не высовывал из окна младенца, дабы он бросил последний взгляд на своего дедушку.
Разумеется, не было и дедушки, в тусклых глазах которого отражается обычно страх перед железнодорожными сквозняками.
Разумеется, никто и не целовался.
Делегацию рабочих-ударников доставили на вокзал профсоюзные деятели, не успевшие еще проработать вопроса о прощальных поцелуях.
Московских корреспондентов провожали редакционные работники, привыкшие в таких случаях отделываться рукопожатиями.
Иностранные же корреспонденты, в количестве тридцати человек, ехали на открытие Магистрали в полном составе, с женами и граммофонами, так что провожать их было некому.
Участники экспедиции в соответствии с моментом говорили громче обычного, беспричинно хватались за блокноты и порицали провожающих за то, что те не едут вместе с ними в такое интересное путешествие.
В особенности шумел журналист Лавуазьян.
Он был молод душой и годами, но в его кудрях, как луна в джунглях, светилась лысина.
Если бы руки горячего Лавуазьяна не были бы заняты большой пишущей машинкой в клеенчатом кучерском чехле, то он, может быть, даже и побил бы кого-нибудь из друзей, так он был страстен и предан делу газетной информации.
Ему уже сейчас хотелось послать в свою редакцию телеграмму-молнию, только не о чем было.
Прибывший на вокзал раньше всех сотрудник профсоюзного органа Ухудшанский неторопливо расхаживал вдоль поезда.
Он нес с собой «Туркестанский Край, полное географическое описание нашего отечества, настольная и дорожная книга для русских людей», сочинение Семенова-Тян- Шанского, изданное в 1903 году.
Он останавливался около групп отъезжающих и провожающих и с некоторой сатирической нотой в голосе говорил: — Уезжаете?
Таким манером он прошел к голове поезда, долго, откинув голову назад, смотрел на паровоз и, наконец, сказал машинисту: — Работаете?
Затем журналист Ухудшанский ушел в купе, развернул последний номер своего профоргана и отдался чтению собственной статьи под названием «Улучшить работу лавочных комиссий» с подзаголовком «Комиссии перестраиваются недостаточно».
Статья заключала в себе отчет о каком-то заседании, и отношение автора к описываемому событию можно было бы определить одной фразой: «Заседаете?
Ухудшанский читал до самого отъезда.
Один из провожающих, человек с розовым плюшевым носом и бархатными 5, произнес пророчество, страшно всех напугавшее.
Ваше будущее мне известно.
Здесь вас человек сто.
Ездить вы будете в общей сложности целый месяц.
Двое из посетить страницу источник отстанут от поезда на маленькой глухой станции без денег и документов и догонят вас только через неделю, голодные и оборванные.
У кого-нибудь обязательно украдут чемодан.
Может быть, у Паламидова, или у Лавуазьяна, или у Навроцкого.
И потерпевший будет ныть всю дорогу, выпрашивать у соседей кисточку для бритья.
Кисточку он будет возвращать невымытой, а тазик потеряет.
Один путешественник, конечно, умрет, и друзья покойного, вместо того, чтобы ехать на смычку, вынуждены будут везти дорогой прах в Москву.
Это очень скучно и противно — возить прах.
Кроме того, в дороге начнется склока.
Кто-нибудь, хотя бы тот же Паламидов или Ухудшанский, совершит антиобщественный поступок.
И вы будете долго и тоскливо его судить, а он будет с визгом и стонами отмежевываться.
Едете вы сейчас в шляпах и кепках, а назад вернетесь в тюбетейках.
Самый глупый из вас купит полный доспех бухарского еврея: бархатную шапку, отороченную шакалом, и толстое ватное одеяло, сшитое в виде халата.
И, конечно же, все вы по вечерам будете петь в вагоне «Стеньку Разина», будете глупо реветь: «И за борт ее бросает в набежавшую волну».
Мало того, даже иностранцы будут петь: нажмите чтобы перейти по матушке, по Вольге, сюр нотр мер Вольга», по нашей матери Волге.
Лавуазьян разгневался и замахнулся на пророка пишущей машиной.
Уж мне все известно.
И если вы честные люди, то немедленно напишите мне об этом открытку.
В это время раздался сдержанный крик.
С крыши багажного вагона упал фоторепортер Меньшов.
Он взобрался туда для того, чтобы заснять моменты отъезда.
Несколько минут Меньшов лежал на высоком перроне, держа над головой аппарат.
Потом он поднялся, озабоченно проверил затвор и снова полез на крышу.
Взобравшись на крышу и припав на одно колено, Меньшов продолжал работу.
На него с выражением живейшего удовлетворения смотрел норвежский писатель, который уже разместил свои вещи в купе и вышел на перрон прогуляться.
У писателя были светлые детские волосы и большой варяжский нос.
Норвежец был так восхищен фото-молодечеством Меньшова, что почувствовал необходимость поделиться с кем-нибудь своими чувствами.
Быстрыми шагами он подошел к старику-ударнику с Трехгорки, приставил свой указательный палец к его груди и пронзительно воскликнул: — Вы!!
Затем он указал на собственную грудь и так же пронзительно вскричал: — Я!!
Исчерпав таким образом все имевшиеся в его распоряжении русские слова, писатель приветливо улыбнулся и побежал к своему вагону, так как прозвучал второй звонок.
Ударник тоже побежал к себе.
Меньшов спустился на землю.
Закивали головы, показались последние улыбки, пробежал поэт в пальто с черным бархатным воротником.
Когда хвост поезда уже мотался на выходной стрелке, из буфетного зала выскочили два брата-корреспондента, Лев Рубашкин и Ян Скамейкин.
В зубах у Скамейкина был зажат шницель по-венски.
Братья, прыгая, как молодые собаки, промчались вдоль перрона, соскочили на запятнанную нефтью землю и только здесь, среди шпал, поняли, что за поездом им не угнаться.
А поезд, выбегая из строящейся Москвы, уже завел свою оглушительную песню.
Он бил колесами, адски хохотал под мостами и, только оказавшись среди дачных лесов, немного поуспокоился и развил большую скорость.
Ему предстояло описать на глобусе порядочную кривую, предстояло переменить несколько климатических провинций — переместиться из центральной прохлады в горячую пустыню, — миновать много больших и малых городов и перегнать московское время на четыре часа.
К вечеру первого дня в вагон советских корреспондентов явились два вестника капиталистического мира: представитель свободомыслящей австрийской газеты господин Гейнрих и американец Хирам Бурман.
Господин Гейнрих был невелик ростом.
На мистере Хираме была мягкая шляпа с подкрученными полями.
Оба говорили по-русски довольно чисто и правильно.
Некоторое время все молча стояли в коридоре, с интересом разглядывая друг друга.
Для разгона заговорили о Художественном театре.
Гейнрих театр похвалил, а мистер Бурман уклончиво заметил, что в СССР его, как сиониста, больше всего интересует еврейский вопрос.
Всю жизнь он писал в своей газете статьи по еврейскому вопросу, и расстаться с этим вопросом ему было больно.
Евреи есть, а вопроса нет.
Электричество, скопившееся в вагонном коридоре, было несколько разряжено появлением Ухудшанского.
Он шел к умывальнику с полотенцем на шее.
Когда он возвращался назад, чистый и бодрый, с каплями воды на висках, спор охватил уже весь коридор.
Из купе вышли совжурналисты, из соседнего вагона явилось несколько ударников, пришли еще два иностранца, итальянский корреспондент с фашистским жетоном, изображающим ликторский пучок и топорик, в петлице пиджака, и немецкий профессор-востоковед, ехавший на торжество по приглашению Вокса.
Фронт спора был очень широк — от строительства социализма в СССР до входящих на Западе в моду мужских беретов.
И по всем пунктам, каковы бы они ни были, возникали разногласия.
Ну, ну, — сказал Ухудшанский, удаляясь в свое купе.
В общем шуме можно было различить только отдельные выкрики.
Почему вы не устраиваете мировой революции, о которой вы столько говорите?
Нет, я не буду делать революции.
Мистер Хирам Бурман стоял, прислонившись к тисненому кожаному простенку, и безучастно глядел на спорящих.
Еврейский вопрос провалился в какую-то дискуссионную трещину в самом же начале разговора, а другие темы не вызывали в его душе никаких эмоций.
От группы, где немецкий профессор положительно отзывался о преимуществах советского брака перед церковным, отделился стихотворный фельетонист, подписывавшийся псевдонимом Гаргантюа.
Он подошел к призадумавшемуся Хираму и стал что-то с жаром ему объяснять.
Хирам принялся слушать, но скоро убедился, что ровно ничего не может разобрать.
Между тем Гаргантюа, поминутно поправляя что-нибудь в туалете Хирама, то подвязывая ему галстук, то снимая с него пушинку, то застегивая и снова расстегивая пуговицу, говорил довольно громко и, казалось, даже отчетливо.
Но в его речи был какой-то неуловимый дефект, превращавший слова в труху.
Беда усугублялась тем, что Гаргантюа любил поговорить и после каждой фразы требовал от собеседника подтверждения.
Только эти слова и были понятны в речах Гаргантюа.
Все остальное сливалось в чудный убедительный рокот.
Мистер Бурман из вежливости соглашался и вскоре убежал.
Все соглашались с Гаргантюа, и он считал себя человеком, способным убедить кого угодно и в чем угодно.
А я его убедил.
Только что я ему доказал, и он со мной согласился, что никакого еврейского вопроса у нас уже не существует.
Паламидов ничего не разобрал и, кивнув головой, стал вслушиваться в беседу, происходившую между немецким востоковедом и проводником вагона.
Проводник давно 5 вступить в разговор и только сейчас нашел свободного слушателя по плечу.
Узнав предварительно звание, а также имя и фамилию собеседника, проводник отставил веник в сторону и плавно начал: — Вы, наверно, не слыхали, гражданин профессор, в Средней Азии есть такое животное, называется верблюд.
У него на спине две кочки имеются.
И был у меня железнодорожник знакомый, вы, наверно, слыхали, товарищ Должностюк, багажный раздатчик.
Сел он на этого верблюда между кочек и ударил его хлыстом.
А верблюд был злой и стал его кочками давить, чуть было вовсе не задавил.
Должностюк, однако, успел соскочить.
Боевой был парень, вы, наверно, слыхали.
Тут верблюд ему весь китель оплевал, а китель только из прачечной.
Столкновение двух миров окончилось благополучно.
Ссоры как-то не вышло.
Существование в литерном поезде двух систем — капиталистической и социалистической — волей-неволей должно было продолжаться около месяца.
Враг мировой революции, господин Гейнрих, рассказал старый дорожный анекдот, после чего все пошли в ресторан ужинать, переходя из вагона в вагон по трясущимся железным щитам и жмуря глаза от сквозного ветра.
В ресторане, однако, население поезда расселось порознь.
Тут же, за ужином, состоялись смотрины.
Заграница, представленная корреспондентами крупнейших газет и телеграфных агентств всего мира, чинно налегла на хлебное вино и с ужасной вежливостью посматривала на ударников в сапогах и на советских журналистов, которые по-домашнему явились в ночных туфлях и с одними запонками вместо галстуков.
Разные люди сидели в вагоне-ресторане: и провинциал из Нью-Йорка — мистер Бурман, и канадская девушка, прибывшая из-за океана только за час до отхода литерного поезда и поэтому еще очумело вертевшая головой над котлетой в длинной металлической тарелочке, и японский дипломат, и другой японец, помоложе, и господин Гейнрих, желтые глаза которого чему-то усмехались, и молодой английский дипломат с тонкой теннисной талией, и немец-востоковед, весьма терпеливо выслушавший рассказ проводника о существовании странного животного с двумя кочками на спине, и американский экономист, ссылка на страницу чехословак, и поляк, и четыре американских корреспондента, в том числе пастор, пишущий в газете союза христианских молодых людей, и стопроцентная американка из старинной пионерской семьи с голландской фамилией, которая прославилась тем, что в прошлом году отстала в Минеральных Водах от поезда и в целях рекламы некоторое время скрывалась в станционном буфете это событие вызвало в американской прессе большой переполох.
Три дня печатались статьи под заманчивыми заголовками: «Девушка из старинной семьи в лапах диких кавказских горцев» и «Смерть или выкуп»и многие другие.
Одни относились ко всему советскому враждебно, другие надеялись в наикратчайший срок разгадать загадочные души азиатов, и третьи, старавшиеся добросовестно уразуметь, что же в конце концов происходит в стране Советов.
Советская сторона шумела за своими столиками.
Ударники принесли еду с собою в бумажных пакетах и налегли на чай с лимоном в подстаканниках из белого крупповского металла.
Более состоятельные журналисты заказали шницеля, а Лавуазьян, которого внезапно охватил припадок славянизма, решил не ударить лицом в грязь перед иностранцами и потребовал почки-соте.
Почек он не съел, так как не любил их сызмальства, но тем не менее надулся гордостью и бросал на иноземцев вызывающие взгляды.
И на советской стороне были интересная Chiaravalli Редуктор CHM 130 U 100 P100 B5 B3 допускаете люди.
Был здесь сормовский рабочий, посланный в поездку общим собранием, и строитель со сталинградского тракторного завода, десять лет назад лежавший в окопах против Врангеля на том самом поле, где теперь стоит тракторный гигант, и ткач из Серпухова, заинтересованный Восточной Магистралью, потому что она должна ускорить доставку хлопка в текстильные районы.
Сидели тут металлисты из Ленинграда, и шахтеры из Донбасса, и машинист с Украины, и руководитель делегации в белой русской рубашке с большой бухарской звездой, полученной за борьбу с эмиром.
Как бы удивился дипломат с теннисной талией, если бы узнал, что маленький вежливый стихотворец Гаргантюа восемь раз был в плену у разных гайдамацких атаманов и один раз даже был расстрелян махновцами, о чем не любил распространяться, так как сохранил вот ссылка воспоминания, выбираясь с простреленным плечом из общей могилы.
Возможно, что и представитель христианских молодых людей схватился бы за сердце, выяснив, что веселый Паламидов был председателем армейского трибунала, а Лавуазьян в интересах газетной информации переоделся женщиной, проник на собрание баптисток, о чем и написал большую антирелигиозную корреспонденцию, что адрес один из присутствующих советских граждан не крестил своих детей и что среди этих исчадий ада имеются даже четыре писателя.
Разные люди сидели в вагоне —ресторане.
На второй день сбылись слова плюшевого пророка.
Когда поезд, гремя и ухая, переходил Волгу по Сызранскому мосту, литерные пассажиры неприятными городскими голосами затянули песню о волжском богатыре.
При этом они старались не смотреть друг другу в глаза.
В соседнем вагоне иностранцы, коим не было точно известно, где и что полагается петь, с воодушевлением исполнили «Эй, полным, полным коробочка» с не менее странным припевом «Эх, юхнем!
Открытки человеку с плюшевым носом никто не послал, было совестно.
Один лишь Ухудшанский крепился.
Он не пел вместе со всеми.
Когда песенный разгул овладел поездом, один лишь он молчал, плотно сжимая губы и делая вид, что читает «Полное географическое описание нашего отечества».
Он был строго наказан.
Музыкальный пароксизм случился с ним ночью, далеко за Самарой.
В полночный час, когда необыкновенный поезд уже спал, из купе Ухудшанского послышался шатающийся голос: «Есть на Волге утес, диким мохом порос».
А еще позже, когда заснул и Ухудшанский, дверь с площадки отворилась, на секунду послышался вольный гром колес, и в пустой блистающий коридор, озираясь, вошел Остап Бендер.
Секунду он колебался, потом сонно махнул рукой и раскрыл первую же дверь купе.
При свете синей ночной лампочки спали Гаргантюа, Ухудшанский и фотограф Меньшов.
Четвертый, верхний диванчик был пуст.
Великий комбинатор не стал раздумывать.
Чувствуя слабость в ногах после тяжелых скитаний, невозвратимых утрат и двухчасового стояния на подножке вагона, он взобрался наверх.
Оттуда представилось чудесное видение — у окна, на столике, задрав ножки вверх, как оглобли, лежала белотелая вареная курица.
С этими словами он поднял курицу к себе и съел ее без хлеба и соли.
Косточки он засунул под твердый холщовый валик.
Он заснул счастливый под скрипение переборок, вдыхая неповторимый железнодорожный запах краски.
Глава двадцать седьмая Ночью Остапу приснилось грустное затушеванное лицо Зоси, а потом появился Паниковский.
Нарушитель конвенции был в извозчичьей шляпе с пером и, ломая руки, говорил: «Бендер!
Вы не знаете, что такое курица!
Это дивная, жирная птица, курица!
» Остап не понимал и сердился: «Какая курица?
Ведь ваша специальность — гусь!
» Но Паниковский настаивал на своем: «Курица, курица, курица!
Низко над головой он увидел потолок, выгнутый, как крышка бабушкиного сундука.
У самого носа великого комбинатора шевелилась багажная сетка.
В купе было очень светло.
В полуопущенное окно рвался горячий воздух оренбургской степи.
Кроме нас, в купе никого нет!
Позвольте, а это чьи ноги?
Остап закрыл глаза рукой и тут же с неудовольствием вспомнил, что так делывал и Паниковский, когда ему грозила беда.
Отняв руку, великий комбинатор увидел две головы, показавшиеся на уровне его полки.
Ну, ну, — сказала первая голова.
Фоторепортер Меньшов сидел внизу, по локоть засунув обе руки в черный фотографический мешок.
При этом лицо у него было задумчивое, словно бы он шарил под юбкой.
Ведь жара, курица могла испортиться.
Шутка нового пассажира пришлась ему по вкусу.
И в это утро никто больше не задавал великому комбинатору скользких вопросов.
Он спрыгнул с дивана и, погладив свои щеки, на которых за три дня отросла разбойничья щетина, вопросительно посмотрел на доброго Гаргантюа.
Стихотворный фельетонист распаковал чемодан, вынул оттуда бритвенный прибор и, протянув его Остапу, долго что-то объяснял, клюя невидимый корм и поминутно требуя подтверждения своим словам.
Покуда Остап брился, мылся и чистился, Меньшов, опоясанный фотографическими ремнями, распространил по всему вагону известие, что в их купе едет новый провинциальный корреспондент, догнавший ночью поезд на аэроплане и съевший курицу Гаргантюа.
Рассказ о курице вызвал большое оживление.
Почти все корреспонденты захватили с собой в дорогу домашнюю снедь: коржики, рубленые котлеты, батоны и крутые яйца.
Эту снедь никто не ел.
Корреспонденты предпочитали ходить в ресторан.
И не успел Бендер закончить свой туалет, как в купе явился тучный писатель в мягкой детской курточке.
Он положил на стол перед Остапом двенадцать яиц и сказал: — Съешьте.
Раз яйца существуют, то должен же кто-нибудь их есть?
Потом писатель выглянул в окно, посмотрел на бородавчатую степь и с горечью молвил: — Пустыня — это бездарно!
И с этим приходится считаться.
Выслушав благодарность Остапа, писатель потряс головой и пошел к себе дописывать рассказ.
Будучи человеком пунктуальным, он твердо решил каждый день обязательно писать по рассказу.
Это решение он выполнял с прилежностью первого ученика.
По-видимому, он вдохновлялся мыслью, что раз бумага существует, то должен же на ней кто-нибудь писать.
Примеру философа последовали другие пассажиры.
Навроцкий принес фаршированный перец в банке, Лавуазьян — котлеты с налипшими на них газетными строчками, Сапегин — селедку и коржики, а Днестров — стакан яблочного повидла.
Приходили и другие, но Остап прекратил прием.
Корреспонденты ему очень понравились.
Остап готов был умилиться, но он так наелся, что был не в состоянии предаваться каким бы то ни было чувствам.
Он с трудом влез на свой диван и проспал там почти весь день.
Шли третьи сутки пути.
В ожидании событий литерный поезд томился.
До Магистрали было еще далеко, ничего достопримечательного еще не случилось, и все же московские корреспонденты, иссушаемые вынужденным безделием, подозрительно косились друг на друга.
«Не узнал ли кто-нибудь чего-нибудь и не послал ли об этом молнию в свою редакцию?
» Наконец Лавуазьян не сдержался и отправил телеграфное сообщение: «Проехали оренбург тчк трубы паровоза валит дым тчк молнируйте инструкции аральское море лавуазьян».
Тайна вскоре раскрылась, и на следующей же станции у телеграфного окошечка образовалась очередь.
Все послали короткие сообщения как сообщается здесь бодром настроении и о трубе паровоза, из коей валит дым.
Для иностранцев широкое поле деятельности открылось тотчас за Оренбургом, когда они увидели первого верблюда, первую юрту и первого казаха в остроконечной меховой шапке и с кнутом в руке.
На полустанке, где поезд случайно задержался, по меньшей мере двадцать фотоаппаратов нацелились на верблюжью морду.
Началась экзотика, корабли пустыни, вольнолюбивые сыны степей и перейти романтическое тягло.
Американка из старинной семьи вышла из вагона в круглых очках с темными стеклами.
От солнечного света ее защищал также зеленый зонтик.
В таком виде ее долго снимал ручной кинокамерой «Аймо» седой американец.
Сначала она стояла рядом с верблюдом, потом впереди него и, наконец, на нем, уместившись между кочками, о которых так тепло рассказывал проводник.
Маленький и злой Гейнрих шнырял в толпе и всем говорил: — Вы за ней присматривайте, а то она случайно застрянет на станции, и опять будет сенсация в американской прессе: «Отважная корреспондентка в лапах обезумевшего верблюда».
Японский дипломат стоял в двух шагах от казаха.
Оба молча смотрели друг на друга.
У них были совершенно одинаковые, чуть сплющенные лица, жесткие усы, желтая лакированная кожа и глаза, припухшие и неширокие.
Они сошли бы за близнецов, если бы казах не был в бараньей шубе, подпоясанной ситцевым кушаком, а японец в сером лондонском костюме, и если бы казах не начал читать лишь в прошлом году, а японец не окончил двадцать лет назад двух университетов — в Токио и Париже.
Дипломат отошел на шаг, нагнул голову к зеркалке и щелкнул затвором.
Казах засмеялся, сел на своего шершавого конька и зарысил в степь.
Но уже на следующей станции в романтическую повесть вошли новые элементы.
За станционным зданием лежали красные цилиндрические бочки — железная тара для горючего, желтело новое деревянное здание, и перед ним, тяжело втиснувшись в землю гусеничными цепями, тянулась тракторная шеренга.
На решетчатом штабеле шпал стояла девушка-трактористка в черных рабочих штанах и валенках.
Тут советские корреспонденты взяли реванш.
Держа фотоаппараты на уровне глаз, они стали подбираться к девушке.
Впереди всех крался Меньшов.
В зубах он держал алюминиевую кассету и движениями своими напоминал стрелка, делающего перебежку в цепи.
Но если верблюд фотографировался с полным сознанием своего права на известность, то трактористка оказалась скромнее.
Снимков пять она перенесла спокойно, а потом покраснела и ушла.
Фотографы перекинулись на тракторы.
Кстати, на горизонте, позади машин, виднелась цепочка верблюдов.
Все это — тракторы и верблюды — отлично укладывалось в рамку кадра под названием «Старое и новое» или «Кто кого ».
Остап проснулся перед заходом солнца.
Поезд продолжал бежать в пустыне.
По коридору бегал Лавуазьян, подбивая товарищей на издание специальной поездной газеты.
Он даже придумал название — «На всех парах».
Это было по существу.
Великий комбинатор не отрицал того, что он профессионал пера.
В случае надобности он мог бы без запинки объяснить, какой орган печати представляет он в этом поезде — «Черноморскую газету».
Впрочем, в этом не было особенной нужды, потому что поезд был специальный и его не посещали сердитые контролеры с никелированными щипцами.
Но Лавуазьян уже сидел со своей пишущей машинкой в вагоне ударников, где его предложение вызвало суматоху.
Уже старик с Трехгорки писал химическим карандашом заметку о необходимости устроить в поезде вечер обмена опытом и литературное чтение, уже искали карикатуриста и мобилизовали Навроцкого Знак ИМО «Ракета бедствия для спасательных средств» (пластик) собирания анкеты о том, какое предприятие из числа представленных делегатами лучше выполнило промфинплан.
Вечером в купе Гаргантюа, Меньшова, Ухудшанского и Бендера собралось множество газетного народу.
Сидели тесно, по шесть человек на диванчике.
Сверху свешивались головы и ноги.
Ощутительно свежая ночь остудила журналистов, страдавших весь день от жары, а длинные такты колес, не утихавшие уже три дня, располагали к дружбе.
Говорили о Восточной Магистрали, вспоминали своих редакторов и секретарей, рассказывали о смешных газетных ляпсусах и всем скопом журили Ухудшанского за отсутствие в его характере журналистской жилки.
Ухудшанский высоко поднимал голову и с превосходством отвечал: — Треплетесь?
В разгаре веселья явился господин Гейнрих.
Гейнрих устроился на коленях толстого писателя, отчего писатель крякнул и стоически подумал: «Раз у меня есть колени, то должен же кто-нибудь на них сидеть?
Вот он и сидит».
Как-то так случилось, что со всеми поездными иностранцами обращались учтиво, добавляя к фамилиям: «мистер», «герр» или «синьор», а корреспондента свободомыслящей газеты называли просто Гейнрих, считали трепачом и не принимали всерьез.
Поэтому на прямо поставленный вопрос Паламидов ответил: — Гейнрих!
Сейчас вы будете опять ругать советскую власть, это скучно и неинтересно.
И потом мы это можем услышать от злой старушки из очереди.
Я состоял тогда в чине лейтенанта.
Вы, наверно, слышали про фон Бельца?
Ваш фон Бельц лежал в своем золотом кабинете во дворце Ruck DHA 500 ECP 30 Одесским военным округом с простреленной головой.
Он застрелился, когда узнал, что в вашем отечестве произошла революция.
При слове «революция» господин Гейнрих невесело улыбнулся и сказал: — Генерал был верен присяге.
Однако его еще некоторое время пытали расспросами насчет присяги и только тогда, когда он совсем уже разобиделся и собрался уходить, согласились слушать историю.
Рассказ господина Гейнриха об Адаме и Еве — Был, господа, в Москве молодой человек, комсомолец.
Звали его — Адам.
И была в том же городе молодая девушка, комсомолка Ева.
И вот эти молодые люди отправились однажды погулять в московский рай — в Парк Культуры и Отдыха.
Не знаю, о чем они там беседовали.
У нас обычно молодые люди беседуют о любви.
Но ваши Адам и Ева были марксисты и, возможно, говорили о мировой революции.
Во всяком случае, вышло так, что, прогуливаясь по бывшему Нескучному саду, они присели на траву под деревом.
Не знаю, какое это было дерево.
Может быть, это было древо познания добра и зла.
Но марксисты, как вам известно, не любят мистики.
Им, по всей вероятности, показалось, что это простая рябина.
Продолжая беседовать, Ева сорвала с дерева ветку и подарила ее Адаму.
Но тут показался человек, которого лишенные воображения молодые марксисты приняли за садового сторожа.
А между тем это был, по всей вероятности, ангел с огненным мечом.
Ругаясь и ворча, ангел повел Адама и Еву в контору на предмет составления протокола за повреждения, нанесенные садовому хозяйству.
Это ничтожное бытовое происшествие отвлекло молодых людей от высокой политики, и Адам увидел, что перед ним стоит нежная Ева, а Ева заметила, что перед ней стоит мужественный Адам.
И молодые люди полюбили друг друга.
Через три года у них было уже два сына.
Дойдя до этого места, господин Гейнрих неожиданно замолчал, запихивая в рукава мягкие полосатые манжеты.
Будет и потоп, будет и 5 с тремя вот ссылка, и Хам обидит Ноя, будет и Вавилонская башня, которая никогда не достроится, господа.
Ничего нового на свете не произойдет.
Так что вы напрасно кипятитесь насчет новой жизни.
И Гейнрих удовлетворенно откинулся назад, придавив узкой селедочной спиной толстого добродушного писателя.
Но доказать вы ничего не можете.
Вам просто хочется, чтобы было так.
Запрещать вам верить в чудо, на которое вы только и надеетесь, нет надобности.
Что вы мне тычете в глаза свое железо?
Будет и тридцатилетняя война, и столетняя война, и опять будут сжигать людей, которые посмеют сказать, что земля круглая.
И опять обманут бедного Якова, заставив его работать семь лет бесплатно и подсунув ему некрасивую близорукую жену Лию взамен полногрудой Ребекки.
И Вечный жид по-прежнему будет скитаться по земле.
Все приготовились слушать рассказ нового пассажира, а Ухудшанский даже промолвил: «Рассказываете?
И великий комбинатор начал.
Рассказ Остапа Бендера о Вечном жиде — Не буду напоминать вам длинной и скучной истории Вечного еврея.
Скажу только, что около двух тысяч лет этот пошлый старик шатался по всему миру, не прописываясь в гостиницах и надоедая гражданам своими жалобами на высокие железнодорожные тарифы, из-за которых ему приходилось ходить пешком.
Его видели множество раз.
Он присутствовал на историческом заседании, где Колумбу так и не удалось отчитаться в авансовых суммах, взятых на открытие Америки.
Еще совсем молодым человеком он видел пожар Рима.
Лет полтораста прожил в Индии, необыкновенно поражая йогов своей живучестью и сварливым характером.
Одним словом, старик мог бы порассказать много интересного, если бы к концу каждого столетия писал мемуары.
Но Вечный жид был неграмотен и к тому же имел дырявую память.
Не так давно старик проживал в прекрасном городе Рио-де-Жанейро, пил прохладительные напитки, глядел на океанские пароходы и разгуливал под пальмами в белых штанах — штаны эти он купил по случаю восемьсот лет ссылка на страницу, в Палестине, у какого-то рыцаря, отвоевывающего гроб господень, и они были еще совсем как новые.
И вдруг старик забеспокоился.
Захотелось ему в Россию, на Днепр.
Он бывал везде: и на Рейне, и на Ганге, и на Миссисипи, и на Ян-Цзы, и на Нигере, и на Волге.
И 5 был он только на Днепре.
Захотелось ему, видите ли, бросить взгляд и на эту широкую реку.
Аккурат в 1919 году Вечный жид в своих рыцарских брюках нелегально перешел румынскую границу.
Стоит ли говорить о том, что на животе у него хранились восемь пар шелковых чулок и флакон парижских духов, которые одна кишиневская дама просила передать киевским родственникам.
В то бурное время ношение контрабанды на животе называлось: «носить в припарку».
Этому делу старика живо обучили в Кишиневе.
Когда Вечный жид, выполнив поручение, стоял на берегу Днепра, свесив неопрятную зеленую бороду, к нему подошел человек с желто-голубыми лампасами и петлюровскими погонами 568 107=42 568 03 Stellox 1022014SX строго спросил: — Жид?
И повел его к куренному атаману.
Две тысячи лет он нетерпеливо ждал смерти, а сейчас вдруг ему очень захотелось жить.
И вечного странника не стало.
Гейнрих ничего не ответил и сейчас же ушел.
Сначала все Кольцо R1402-CZE-RR-V фиолетовый, что он обиделся, но уже на другой день выяснилось, что из советского вагона корреспондент свободомыслящей газеты направился к мистеру Хираму Бурману, которому и продал историю о Вечном жиде за сорок долларов.
И Хирам на первой же станции передал рассказ Остапа Бендера по телеграфу в свою газету.
Глава двадцать восьмая На утро четвертого дня пути поезд взял на восток.
Мимо снеговых цепей — гималайских отрогов — с грохотом перекатываясь через искусственные сооружения мостики, трубы для пропуска весенних вод и др.
Не будучи в силах одолеть перевал сразу, литерный подскакивал к горе то справа, то слева, поворачивал назад, пыхтел, возвращался снова, терся о гору пыльно-зелеными своими боками, всячески хитрил — и выскочил, наконец, на волю.
Исправно поработав колесами, поезд молодецки 5 на последней станции перед началом Восточной Магистрали.
В клубах удивительного солнечного света, на фоне алюминиевых гор, стоял паровоз цвета молодой травы.
Это был подарок станционных рабочих новой железной дороге.
В течение довольно долгого времени по линии подарков к торжествам и годовщинам у нас не все обстояло благополучно.
Обычно дарили или очень маленькую, величиною с кошку, модель паровоза, или, напротив того, зубило, превосходящее размерами телеграфный столб.
Такое мучительное превращение маленьких предметов в большие и наоборот отнимало много времени и денег.
Никчемные паровозики пылились на канцелярских шкафах, а титаническое зубило, перевезенное на двух фургонах, бессмысленно и дико ржавело во дворе юбилейного учреждения.
Но паровоз ОВ, ударно выпущенный из капитального ремонта, был совершенно нормальной величины, и по всему было видно, что зубило, которое, несомненно, употребляли при его ремонте, тоже было обыкновенного размера.
Красивый подарок немедленно впрягли в поезд, 5 «овечка», как принято называть в полосе отчуждения паровозы серии ОВ, неся на своем передке плакат «Даешь смычку», покатил к южному истоку Магистрали — станции Горной.
Ровно два года назад здесь лег на землю первый черно-синий рельс, выпущенный Надеждинским заводом.
С тех пор из прокатных станов завода беспрерывно вылетали огненные полосы рельсов.
Магистраль требовала их все больше и больше.
Укладочные городки, шедшие навстречу друг другу, в довершение всего устроили соревнование и взяли такой темп, что всем поставщикам материалов пришлось туго.
Вечер на станции Горной, освещенный розовыми и зелеными ракетами, был настолько хорош, что старожилы, если бы здесь имелись, конечно, утверждали бы, что такого вечера они не запомнят.
К счастию, в Горной старожилов не было.
Еще в 1928 году здесь не было не только что старожилов, но и домов, и станционных помещений, и рельсового пути, и деревянной триумфальной арки с хлопающими на ней лозунгами и флагами, неподалеку от которой остановился литерный поезд.
Пока под керосино-калильными фонарями шел митинг и все население столпилось у трибуны, фоторепортер Меньшов с двумя аппаратами, штативом и машинкой для магния кружил вокруг арки.
Арка казалась фотографу подходящей, она получилась бы на снимке отлично.
Но поезд, стоявший шагах в двадцати от нее, получился бы слишком маленьким.
Если же снимать со стороны поезда, то маленькой вышла бы арка.
В таких 5 Магомет обычно шел к горе, прекрасно понимая, что гора к нему не пойдет.
Но Меньшов сделал то, что показалось ему самым простым.
Он попросил подать поезд под арку таким же легким тоном, каким просят в трамвае немножко подвинуться.
Кроме того, он настаивал, чтобы из трубы паровоза валил густой белый пар.
Еще требовал он, чтобы машинист бесстрашно смотрел из окошечка вдаль, держа ладонь козырьком над глазами.
Железнодорожники растерялись и, думая, что так именно и надо, просьбу удовлетворили.
Поезд с лязгом подтянулся к арке, из трубы повалил требуемый пар, и машинист, высунувшись в окошечко, сделал зверское лицо.
Тогда Меньшов произвел такую вспышку магния, что задрожала земля и на сто километров вокруг залаяли собаки.
Произведя снимок, фотограф сухо поблагодарил железнодорожный персонал и поспешно удалился в свое купе.
Поздно ночью литерный поезд шел уже по Восточной Магистрали.
Когда население поезда укладывалось спать, в коридор вагона вышел фотограф Меньшов и, ни к кому не обращаясь, скорбно сказал: — Странный случай!
Оказывается, эту проклятую арку я снимал на пустую кассету!
Так что ничего не вышло.
Попросите машиниста, и он живо даст задний.
Всего лишь через три часа вы снова будете в Горной и повторите свой снимок.
А смычку можно будет отложить на день.
Путешествие по Восточной магистрали доставляло великому комбинатору много радости.
Каждый час приближал его к северному укладочному городку, где находился Корейко.
Нравились Остапу и литерные пассажиры.
Это были люди молодые, веселые, без бюрократической сумасшедшинки, так отличавшей его геркулесовских знакомых.
Для полноты счастья не хватало денег.
Подаренную провизию он съел, а для вагона —ресторана требовались наличные.
Сперва Остап, когда новые друзья тащили его обедать, отговаривался отсутствием аппетита, но вскоре понял, что так жить нельзя.
Некоторое время он присматривался к Ухудшанскому, который весь день проводил у окна в коридоре, глядя на телеграфные столбы и на птичек, слетавших с проволоки.
При этом легкая сатирическая улыбка трогала губы Ухудшанского, он закидывал голову назад и шептал птицам: «Порхаете?
Остап простер свое любопытство вплоть до того, что ознакомился даже со статьей Ухудшанского «Улучшить работу лавочных комиссий».
После этого Бендер еще раз оглядел диковинного нажмите чтобы перейти с ног до головы, нехорошо улыбнулся и, почувствовав знакомое волнение стрелка-охотника, заперся в купе.
Оттуда он вышел только через три часа, держа в руках большой, разграфленный, как ведомость, лист бумаги.
Писать, конечно, очень трудно.
Я, как старый передовик и ваш собрат по перу, могу это засвидетельствовать.
Но я, мой милый пастушок, изобрел такую штуку, которая избавляет от необходимости ждать, покуда вас охватит потный вал вдохновения.
И Остап протянул Ухудшанскому лист, на котором было написано: Торжественный комплект Незаменимое пособие для сочинения юбилейных статей, табельных фельетонов, а также парадных стихотворений, од и тропарей Раздел I.
Зубовный Прочие части речи 1.
Запятые ставить перед «что», «который» и «если».
Точку с запятой — перед «но».
Творческая часть Пользоваться материалами раздела Iго § 1.
Передовая статья Девятый вал Восточная магистраль, этот железный конь, который, взметая стальным скоком пески прошлого, вершит поступь истории, выявляя очередной зубовный скрежет клевещущего врага, на которого уже взметается девятый вал, грозящий двенадцатым часом, последним часом для прислужников империалистического Молоха, этого капиталистического Ваала; но, невзирая на ошибки, пусть рдеют, а равно и взвиваются стяги у маяка индустриализации, пылающего под клики трудящихся, коими под пение сердец выявляется заря новой жизни; вперед!
Он пылает под клики трудящихся.
Он вызывает зарю новой жизни.
Но зато как рдеют.
Пусть — Ваал капитализма!
Пусть — Молох империализма!
Но на прислужников уже взметается: — Последний вал!
Пусть выявляется злобный зубовный враг!
Пески прошлого взметаются скоком стали.
Это — «железный конь»!.
Это: — Восточная — Магистраль!
Стихотворение А Тринадцатый вал Поют сердца под грохот дней, Дрожит зарей маяк.
Пускай индустрии огней Трепещет злобный враг.
Железный конь несет вперед Исторьи скок взметать, Семью трудящихся несет Ошибки выявлять.
Взвивается последний час, Зардел девятый вал, Двенадцатый вершится час тебе, Молох-Ваал!
Б Восточный вариант Цветет урюк под грохот дней, Дрожит зарей кишлак, А средь арыков и аллей Идет гулять ишак.
Бай нехороший человек 6.
Басмач нехороший человек 7.
Медресе духовное училище 11.
Твоя-моя не понимай выражение 16.
Мала-мала Добавление При помощи материалов Раздела Iго по методам Раздела II-го сочиняются также: романы, повести, поэмы в прозе, рассказы, бытовые зарисовки, художеств.
Когда Ухудшанский ознакомился с содержанием документа, глаза его, доселе мутные, оживились.
Ему, пробавлявшемуся до сих пор отчетами о заседаниях, открылись внезапно сверкающие стилистические высоты.
Остап согласился взять обыкновенными рублями, пригласил Гаргантюа, которого называл уже «кум и благодетель», и вместе с ним отправился в вагон-ресторан.
Ему принесли графин водки, блиставший льдом и ртутью, салат и большую, тяжелую, как подкова, котлету.
После водки, которая произвела в его голове легкое кружение, великий комбинатор таинственно сообщил куму и благодетелю, что в северном укладочном городке он надеется разыскать человека, который должен ему небольшую сумму.
Тогда он созовет всех корреспондентов на пир.
На это Гаргантюа ответил длинной убедительной речью, в которой, по обыкновению, нельзя было разобрать ни слова.
Остап подозвал буфетчика, расспросил, везет ли тот шампанское, и сколько бутылок везет, и что еще имеется из деликатесов, и в каких количествах имеется, и что все эти сведения нужны ему потому, что дня через два он намерен дать банкет своим собратьям по перу.
Буфетчик заявил, что сделано будет все, что возможно.
По мере приближения к месту смычки кочевников становилось все больше.
Они спускались с холмов наперерез поезду, в шапках, похожих на китайские пагоды.
Литерный, грохоча, с головой уходил в скалистые порфировые выемки, прошел новый трехпролетный мост, последняя ферма которого была надвинута только вчера, и принялся осиливать знаменитый Хрустальный перевал.
Знаменитым сделали его строители, выполнившие все подрывные и укладочные работы в три месяца вместо восьми, намеченных по плану.
Поезд постепенно обрастал бытом.
Иностранцы, выехавшие из Москвы в твердых, словно бы сделанных из аптекарского фаянса воротничках, в тяжелых шелковых галстуках и суконных костюмах, стали распоясываться.
Первым изменил форму одежды один из американцев.
Стыдливо посмеиваясь, он вышел из своего вагона в странном наряде.
На нем были желтые толстые башмаки, чулки и брюки-гольф, роговые очки и русская косоворотка хлебозаготовительного образца, вышитая крестиками.
И чем жарче становилось, тем меньше иностранцев оставались верными идее европейского костюма.
Косоворотки, апашки, гейши, сорочки-фантази, толстовки, лжетолстовки и полутолстовки, одесские сандалии и тапочки полностью преобразили работников прессы капиталистического мира.
Они приобрели разительное сходство с старинными советскими служащими, и их мучительно хотелось чистить, выпытывать, что они делали до 1917 года, не бюрократы ли они, не головотяпы ли и благополучны ли по родственникам.
Прилежная «овечка», увешанная флагами и гирляндами, поздней ночью втянула литерный поезд на станцию Гремящий Ключ, место смычки.
Кинооператоры жгли римские свечи.
При их резком белом свете стоял начальник строительства, взволнованно глядя на поезд.
В вагонах не было огней.
И только правительственный салон светился большими квадратными окнами.
Дверь его быстро открылась, и на низкую землю спрыгнул член правительства.
Начальник Магистрали сделал шаг вперед, взял под козырек и произнес рапорт, которого ждала вся страна.
Восточная Магистраль, соединившая прямым путем Сибирь и Среднюю Азию, была закончена на год раньше срока.
Когда формальность была выполнена, рапорт отдан и принят, два немолодых и несентиментальных человека поцеловались.
Все корреспонденты, и советские, и иностранные, и Нажмите для деталей, в нетерпении пославший телеграмму о дыме, шедшем из паровозной трубы, и канадская девушка, сломя голову примчавшаяся из-за океана, — все спали.
Один только Паламидов метался по свежей насыпи, разыскивая телеграф.
Он рассчитал, что если молнию послать немедленно, то она появится еще в утреннем номере.
И в черной пустыне он нашел наспех сколоченную избушку телеграфа.
«Блеске звезд, — писал он, сердясь на карандаш, — отдан рапорт окончании магистрали тчк присутствовал историческом поцелуе начальника магистрали членом правительства паламидов».
Первую часть телеграммы редакция поместила, а поцелуй выкинула.
Редактор сказал, что члену правительства неприлично целоваться и что Паламидов, вероятно, соврал.
Глава двадцать девятая Солнце встало над холмистой пустыней в 5 часов 02 минуты 46 секунд.
Остап поднялся на минуту позже.
Фоторепортер Меньшов уже обвешивал себя сумка ми и ремнями.
Кепку он надел задом наперед, чтобы козырек не мешал смотреть в видоискатель.
Фотографу предстоял большой день.
Остап тоже надеялся на большой день и, даже не умывшись, выпрыгнул из вагона.
Желтую папку он захватил с собой.
Прибывшие поезда с гостями из Москвы, Сибири и Средней Азии образовали улицы и переулки.
Со всех сторон составы подступали к трибуне, сипели паровозы, и белый пар задерживался на длинном полотняном лозунге: «Магистраль — первое детище пятилетки».
Еще все спали и прохладный ветер стучал флагами на пустой трибуне, когда Остап увидел, что чистый горизонт сильно пересеченной местности внезапно омрачился разрывами пыли.
Со всех сторон выдвигались из-за холмов остроконечные шапки.
Тысячи всадников, сидя в деревянных седлах и понукая волосатых лошадок, торопились к деревянной стреле, находившейся в той самой точке, которая была принята два года назад как место будущей смычки.
Кочевники ехали целыми аулами.
Отцы семейств двигались верхом, верхами, по-мужски, ехали жены, ребята по трое рысили на собственных лошадках, и даже злые тещи и те посылали вперед своих верных коней, ударяя их каблуками под живот.
Конные группы вертелись в пыли, носились по полю с красными знаменами, вытягивались на стременах и, повернувшись боком, любопытно озирали чудеса.
Чудес было много — поезда, рельсы, молодцеватые фигуры кинооператоров, решетчатая столовая, неожиданно выросшая на голом месте, и радиорепродукторы, из которых несся свежий голос «раз, два, три, четыре, пять, шесть», проверялась готовность радиоустановки.
Два укладочных городка, два строительных предприятия на колесах, с материальными складами, столовыми, канцеляриями, банями и жильем для рабочих, стояли друг против друга, перед трибуной, отделенные только двадцатью метрами шпал, еще не прошитых рельсами.
В этом месте ляжет последний рельс и будет забит последний костыль.
В голове южного городка висел плакат: «Даешь Север!
», в голове северного — «Даешь Юг!
Рабочие обоих городков смешались в одну кучу.
Они увиделись впервые, хотя знали и помнили друг о друге с самого начала постройки, когда их разделяли полторы тысячи километров пустыни, скал, озер и рек.
Соревнование в работе ускорило свидание на год.
Последний месяц рельсы укладывали бегом.
И Север и Юг стремились опередить друг друга и первыми войти в Гремящий Ключ.
Теперь начальники обоих городков, один в графитной толстовке, а другой в белой косоворотке, мирно беседовали у стрелы, причем на лице начальника Севера против воли время от времени перейти на страницу змеиная улыбка.
Он спешил ее согнать и хвалил Юг, но улыбка снова подымала его выцветшие на солнце усы.
Остап побежал к вагонам северного городка, но городок был пуст.
Все его жители ушли к трибуне, перед которой уже сидели музыканты.
Обжигая губы о горячие металлические мундштуки, они играли увертюру.
Советские журналисты заняли левое крыло трибуны.
Лавуазьян, свесившись вниз, умолял Меньшова заснять его при исполнении служебных обязанностей.
Но Меньшову было не до того.
Он снимал ударников Магистрали группами и в одиночку, заставляя костыльщиков размахивать молотами, а грабарей — опираться на лопаты.
На правом крыле сидели иностранцы.
Кроме литерных корреспондентов были там еще китайский, афганский и персидский консулы.
У входов на трибуну красноармейцы проверяли пригласительные билеты.
Душевая кабина Parsek Meteor 100 100см*100см Остапа билета не было.
Комендант поезда выдавал их по списку, где представитель «Черноморской газеты» О.
Напрасно Гаргантюа манил великого комбинатора наверх, крича: «Ведь верно?
Остап отрицательно мотал головой, водя глазами по трибуне, на которой тесно уместились герои и гости.
В первом ряду спокойно сидел табельщик Северного укладочного городка Александр Корейко.
Для защиты от солнца голова его была прикрыта газетной треуголкой.
Он чуть выдвинул ухо, чтобы получше слышать первого оратора, который уже пробирался к микрофону.
Корейко посмотрел вниз и поднялся.
Музыканты заиграли «Интернационал», но богатый табельщик выслушал гимн невнимательно.
Вздорная фигура великого комбинатора, бегавшего по площадке, очищенной для последних рельсов, сразу же лишила его душевного спокойствия.
Он посмотрел через голову толпы, соображая, куда бы убежать.
Но вокруг была пустыня.
Пятнадцать тысяч всадников непрестанно рысили взад и вперед, десятки раз переходили вброд холодную речку и только к началу митинга расположились в конном строю позади трибуны.
А некоторые, застенчивые и гордые, так и промаячили весь день на вершинах холмов, не решаясь подъехать ближе к гудящему и ревущему митингу.
Строители Магистрали праздновали свою победу шумно, весело, с криками, музыкой и подбрасыванием на воздух любимцев и героев.
На полотно со звоном полетели рельсы.
В минуту они были уложены, и рабочие-укладчики, забившие миллионы костылей, уступили право на последние удары своим руководителям.
Инженер-краснознаменец сдвинул на затылок большую фетровую шляпу, схватил молот с длинной ручкой и, сделав плачущее лицо, ударил прямо по земле.
Дружелюбный смех костыльщиков, среди которых были силачи, забивавшие костыль одним ударом, сопутствовал этой операции.
Однако мягкие удары о землю вскоре стали перемежаться звоном, свидетельствовавшим, что молот иногда приходит в соприкосновение с костылем.
Размахивали молотами секретарь крайкома, члены правительства, начальники Севера и Юга и гости —ударники.
Самый последний костыль в каких-нибудь полчаса заколотил в шпалу начальник строительства.
Они произносились по два раза — на казахском и русском языках.
А от всего нашего укладочного коллектива просьба правительству немедленно отправить нас на новую стройку.
Мы хорошо сработались вместе и последние месяцы укладывали по пяти километров рельсов в день.
Обязуемся эту норму удержать и повысить.
И да здравствует наша мировая революция!
Я еще хотел сказать, товарищи, что шпалы поступали с большим браком, приходилось отбрасывать.
Это дело надо поставить на высоту!
Корреспонденты уже не могли пожаловаться на отсутствие событий.
Инженеров хватали за талию и требовали от них сведений с точными цифровыми данными.
Стало жарко, пыльно и деловито.
Митинг в пустыне задымился, как огромный костер.
Лавуазьян, нацарапав десять строчек, бежал на телеграф, отправлял молнию и снова принимался записывать.
Ухудшанский ничего не записывал и телеграмм не посылал.
В кармане у него лежал «Торжественный комплект», который давал возможность в пять минут составить прекрасную корреспонденцию с азиатским орнаментом.
Будущее Ухудшанского было обеспечено.
И поэтому он с более высокой, чем обычно, сатирической нотой в Точка доступа Ubiquiti LiteBeam 5AC LBE-5AC-LR говорил собратьям: — Стараетесь?
Неожиданно в ложе советских журналистов появились отставшие в Москве Лев Рубашкин и Ян Скамейкин.
Их взял с собой самолет, прилетевший на смычку рано утром.
Он опустился в десяти километрах от Гремящего Ключа, за далеким холмом, на естественном аэродроме, и братья-корреспонденты только сейчас добрались оттуда пешим порядком.
Еле поздоровавшись, Лев Рубашкин и Ян Скамейкин выхватили из карманов блокноты и принялись наверстывать упущенное время.
Фотоаппараты иностранцев щелкали беспрерывно.
Глотки высохли от речей и солнца.
Собравшиеся все чаще поглядывали вниз, за холодную речку, на столовую, где полосатые тени навеса лежали на длиннейших банкетных столах, уставленных мисочками и зелеными нарзанными бутылками.
Рядом расположились киоски, куда по временам бегали пить участники митинга.
Корейко мучился от жажды, но крепился под своей детской треуголкой.
Великий комбинатор издали дразнил его, подымая над головой бутылку лимонада и желтую папку с ботиночными тесемками.
На стол, рядом с графином и микрофоном, поставили девочку-пионерку.
Не удивительно было бы, если б девочка внезапно топнула ножкой и начала: «Товарищи!
Позвольте мне подвести итоги тем достижениям, кои.
» — и так далее, потому что встречаются у нас примерные дети, которые с печальной старательностью произносят двухчасовые речи.
Однако пионерка из Гремящего Ключа своими слабыми ручонками сразу ухватила быка за рога и тонким смешным голосом закричала: — Да здравствует пятилетка!
Паламидов подошел к иностранному профессору-экономисту, желая получить у него интервью.
Я не сомневаюсь в том, что пятилетка будет выполнена.
Я об этом буду писать.
Об этом через полгода он действительно выпустил книгу, в которой на двухстах страницах доказывал, что пятилетка будет выполнена в намеченные сроки и что СССР станет одной из самых мощных индустриальных стран.
А на двухсот первой странице профессор заявил, что именно по этой причине страну Советов нужно как можно скорее уничтожить, иначе она принесет естественную гибель капиталистическому обществу.
Профессор оказался человеком более деловым, чем болтливый Гейнрих.
Из-за холма поднялся белый самолет.
Во все стороны врассыпную кинулись казахи.
Большая тень самолета бросилась через трибуну и, выгибаясь, побежала в пустыню.
Казахи, крича и поднимая кнуты, погнались за тенью.
Кинооператоры встревоженно завертели свои машинки.
Стало еще более суматошно и пыльно.
И по дороге в столовую корреспонденты единогласно решили не писать об Узун-Кулаке, что значит Длинное ухо, что в свою очередь значит — Степной телеграф.
Об этом писали все, кто только не был на Востоке, и об этом больше невозможно читать.
Не писать очерков под названием «Легенда озера Иссык-Куль».
Довольно пошлостей в восточном вкусе!
На опустевшей трибуне, среди окурков, разорванных записок и нанесенного из пустыни песка, сидел один только Корейко.
Он никак не решался сойти вниз.
Ну, хоть меня пожалейте!
Ведь я все равно не уйду!
Может быть, вы хотите, чтобы я спел вам серенаду Шуберта «Легкою стопою ты приди, друг мой»?
Но Корейко не стал дожидаться.
Ему и без серенады было ясно, что деньги придется отдать.
Пригнувшись и останавливаясь на каждой ступеньке, он стал спускаться вниз.
Вы не поверите, как я скучал без вас.
Или пойдем прямо в закрома, в пещеру Лейхтвейса, где вы храните свои тугрики!
Только на этот раз без шалопайства.
Впрочем, шансов у вас никаких.
За холмами залегли мои молодцы, — соврал Остап на всякий случай.
И, вспомнив о молодцах, он погрустнел.
Обед для строителей и гостей был дан в евразийском роде.
Казахи расположились на коврах, поджав ноги, как это делают на востоке все, а на западе только портные.
Казахи ели плов из белых мисочек, запивая его лимонадом.
Европейцы засели за столы.
Много трудов, забот и волнений перенесли строители Магистрали за два года работы.
Но немало беспокойства причинила им организация парадного обеда в центре пустыни.
Долго обсуждалось меню, азиатское и европейское.
Вызывал продолжительную дискуссию вопрос о спиртных 5 />На несколько дней управление строительством стало походить на Соединенные Штаты перед выборами президента.
Сторонники сухой и мокрой проблемы вступили в спор.
Наконец ячейка высказалась против спиртного.
Тогда всплыло новое обстоятельство — иностранцы, дипломаты, москвичи!
Как их накормить поизящнее?
Все-таки они у себя там, в Лондонах и Нью-Йорках, привыкли к разным кулинарным эксцессам.
И вот из Ташкента выписали старого специалиста Ивана Осиповича.
Когда-то он был метрдотелем в Москве, у известного Мартьяныча, и теперь доживал свои дни заведующим нарпитовской столовой у Куриного базара.
Нужно как-нибудь повиднее все сделать, пофасонистее.
Самого Чехова кормил, Антона Павловича!
Я уж не подведу!
Мне и денег платить не нужно.
Как же мне напоследок жизни людей не покормить?
Покормлю вот — и умру!
Иван Осипович страшно разволновался.
Узнав об окончательном отказе от спиртного, он чуть не заболел.
Но оставить Европу без обеда он не решился.
Представленную им смету сильно урезали, и старик, шепча себе под нос: «Накормлю — и умру», добавил шестьдесят рублей из своих сбережений.
В день обеда Иван Осипович пришел в нафталиновом фраке.
Покуда шел митинг, он нервничал, поглядывал на солнце и покрикивал на кочевников, которые просто из любопытства пытались въехать в столовую верхом.
Старик замахивался на них салфеткой и дребезжал: — Отойди, Мамай, не видишь, что делается!
А консоме с пашотом не готово!
На столе уже стояла закуска.
Все было сервировано чрезвычайно красиво и с большим умением.
Торчком стояли твердые салфетки, на стеклянных тарелочках, во льду, лежало масло, скрученное в бутоны, селедки держали во рту серсо из лука или маслины, были цветы, и даже обыкновенный серый хлеб выглядел весьма презентабельно.
Наконец гости явились за стол.
Все были запылены, красны от жары и очень голодны.
Никто не походил на принца Вюртембергского.
Иван Осипович вдруг почувствовал приближение беды.
Личная у меня к вам просьба — не трогайте ничего на столе до обеда, чтоб все было как полагается.
На минуту он убежал в кухню, светски пританцовывая, 5 когда вернулся назад, неся на блюде какую-то парадную рыбу, то увидел страшную сцену разграбления стола.
Это до такой степени не походило на разработанный Иваном Осиповичем церемониал принятия пищи, что он остановился.
Англичанин с теннисной талией беззаботно ел хлеб с маслом, а Гейнрих, перегнувшись через стол, вытаскивал пальцами маслину из селедочного рта.
На столе все смешалось.
Гости, удовлетворявшие первый голод, весело обменивались впечатлениями.
Иван Осипович ничего не ответил.
Он только махнул салфеткой и пошел прочь.
Дальнейшие заботы он бросил на своих подчиненных.
Когда комбинаторы пробились к столу, толстый человек с висячим, как банан, носом произносил первую застольную речь.
К крайнему своему удивлению, Остап узнал в нем инженера Талмудовского.
Но каковы условия нашей работы, граждане!
Скажу, например, про оклад жалования.
Не спорю, на Магистрали оклад лучше, чем в других местах, но вот культурные удобства!
Нет, я так работать не могу!
Между тем Талмудовский уже вытащил из-под стола свои чемоданы.
Только судом, только судом!
И даже толкая обедающих чемоданами, он вместо «пардон» свирепо кричал: «Только судом!
» Поздно ночью он уже катил в моторной дрезине, присоединившись к дорожным мастерам, ехавшим по делу к южному истоку магистрали.
Талмудовский сидел верхом на чемоданах и разъяснял мастерам причины, по которым честный специалист не может работать в этой дыре.
С ними ехал метрдотель Иван Осипович.
В горе он не успел даже снять фрака.
Он был сильно пьян.
Антон Павловича кормил, принца Вюртембергского!.
Приеду домой и умру!
Вспомнят тогда Иван Осиповича.
Сервируй, скажут, банкетный стол на восемьдесят четыре персоны, к свиньям собачьим.
А ведь некому будет.
Нет Иван Осиповича Трикартова.
Отбыл в лучший мир, иде же несть ни болезни, ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная.
И покуда старик отпевал самого себя, хвосты его фрака трещали на ветру, как вымпелы.
Остап, не дав Корейке доесть компота, поднял его из-за стола и потащил рассчитываться.
По приставной лестничке комбинаторы взобрались в товарный вагон, где помещалась канцелярия Северной укладки и стояла складная полотняная кровать табельщика.
После обеда, когда литерные пассажиры отдыхали, набираясь сил для участия в вечернем гулянии, фельетонист Гаргантюа поймал братьев-корреспондентов за недозволенным занятием.
Лев Рубашкин и Ян Скамейкин несли на телеграф две бумажки.
На одной из них было краткое сообщение: «Срочная москва степной телеграф тире узун-кулак квч длинное ухо зпт разнес аулам весть состоявшейся смычке магистрали рубашкин».
Вторая бумага была написана сверху донизу.
Вот что в ней содержалось: « Легенда озера Иссык-Куль » Старый кара-калпак Ухум Бухеев рассказал мне эту легенду, овеянную дыханием веков.
Двести тысяч четыреста восемьдесят пять лун тому назад молодая, быстроногая, как джайран горный баранжена хана — красавица Сунбурун горячо полюбила молодого нукера Ай-Булака.
Велико было горе старого хана, когда он узнал об измене горячо любимой жены.
Старик двенадцать лун возносил молитвы, а читать больше, со слезами на глазах, запечатал красавицу в бочку и, привязав к ней слиток чистого золота весом в семь джасасым 18 килобросил драгоценную ношу в горное озеро.
С тех пор озеро и получило свое имя — Иссык-Куль, что значит «Сердце красавицы склонно к измене».
По-вашему, Иссык-Куль переводится как «Сердце красавицы склонно к измене и перемене»?
Не наврал ли вам липовый кара-калпак Ухум Бухеев?
Не звучит ли это название таким образом: «Не бросайте молодых красавиц в озера, https://realgost.ru/100/yaponskaya-gravyura-hirosige-utagava-100-vidov-edo-3-mestnost-hibiya-v-rayone-soto-sakurada-ot-kva.html бросайте в озера легковерных корреспондентов, поддающихся губительному влиянию экзотики»?
Писатель в детской курточке покраснел.
В его записной книжке уже значились и Узун-Кулак, и две душистые легенды, уснащенные восточным орнаментом.
Раз Узун-Кулак существует, должен же кто-нибудь о нем писать?
Глава тридцатая В нагретом и темном товарном вагоне воздух был плотный и устойчивый, как в старом ботинке.
Пахло ссылка и ногами.
Корейко зажег кондукторский фонарь и полез под кровать.
Остап задумчиво смотрел на него, часы MOSCHINO 7751 545 на пустом ящике из-под макарон.
Оба комбинатора были утомлены борьбой и отнеслись к событию, которого Корейко чрезвычайно опасался, а Бендер ждал всю жизнь, с каким-то казенным спокойствием.
Могло бы показаться даже, что дело происходит в кооперативном магазине, покупатель спрашивает головной убор, а продавец лениво выбрасывает на прилавок лохматую кепку булыжного цвета.
Ему все равно — возьмет покупатель кепку или не возьмет.
Да и сам покупатель не очень-то горячится, спрашивая только для успокоения совести: « А может, другие есть?
», — на что обычно следует ответ: «Берите, берите, а то и этого не будет».
И оба смотрят друг на друга с полнейшим равнодушием.
Корейко долго возился под кроватью, как видно, отстегивая крышку чемодана и копаясь в нем наугад.
Просить папиросу у такого скряги, как вы, было бы просто мучительно.
Вы никогда не протянули бы портсигар, боясь, что у вас вместо одной папиросы заберут несколько, а долго копались бы в кармане, с трудом 5 коробку и вытаскивая оттуда жалкую, согнутую папиросу.
Ну что вам стоит вытащить весь чемодан!
Сравнение со скрягой-курильщиком было ему неприятно.
Как раз в эту минуту он вытягивал из чемодана толстенькие пачки.
Никелированный язычок замка царапал его оголенные до локтя руки.
Для удобства он лег на спину и продолжал работать, как шахтер в забое.
Из тюфяка в глаза миллионера сыпалась полова и прочая соломенная дрянь, какие-то хлебные усики и порошок.
«Ах, как плохо, — думал Александр Иванович, — плохо и страшно.
Вдруг он сейчас меня задушит и заберет все деньги.
Разрежет на части и отправит малой скоростью в разные города.
А голову заквасит в бочке с капустой».
Корейко прошибло погребной сыростью.
В страхе он выглянул из-под кровати.
Бендер дремал на своем ящике, клоня голову к железнодорожному фонарю.
И ни одна собака.
» Он снова выглянул.
Великий комбинатор вытянулся и отчаянно, как дог, зевнул.
Потом он взял кондукторский фонарь и принялся им размахивать, выкликая: — Станция Хацепетовка!
Кстати, совсем забыл вам сказать, может быть, вы собираетесь меня зарезать?
Так знайте — я против.
И потом меня уже один раз убивали.
Был такой взбалмошный старик, из хорошей семьи, бывший предводитель дворянства, он же регистратор ЗАГСа, Киса Воробьянинов.
Мы с ним на паях искали счастья на сумму в сто пятьдесят тысяч рублей.
И вот перед самым размежеванием добытой суммы глупый предводитель полоснул меня бритвой по шее.
Ах, как это было пошло, Корейко!
Хирурги еле-еле спасли мою молодую жизнь, за что я им глубоко признателен.
Наконец Корейко вылез из-под кровати, пододвинув к ногам Остапа пачки с деньгами.
Каждая пачка была аккуратно заклеена в белую бумагу и перевязана шпагатом.
Бумажками по 25 червонцев.
Можете не проверять, у меня как в банке.
Деньги истрачены на вас же.
Корейко, вздыхая, выдал недостающие деньги, взамен чего получил свое жизнеописание в желтой папке с ботиночными тесемками.
Жизнеописание он тут же сжег в железной печке, труба которой выходила сквозь крышу вагона.
Остап в это время взял на выдержку одну из пачек, сорвал обертку и, убедившись, что Корейко не обманул, сунул ее в карман.
Дайте хоть часть валютой.
Его поразила обыденность обстановки, ему показалось странным, что мир не переменился сию же секунду и что ничего, решительно ничего не произошло вокруг.
И хотя он знал, что никаких таинственных пещер, бочонков с золотом и лампочек Аладдина в наше суровое время не полагается, все же ему стало чего-то жалко.
Стало ему немного скучно, как Роальду Амундсену, когда он, проносясь в дирижабле «Норге» над Северным полюсом, к которому пробирался всю жизнь, без воодушевления сказал своим спутникам: « Вот мы и прилетели».
Внизу был битый лед, трещины, холод, пустота.
Тайна раскрыта, цель достигнута, делать больше нечего, и надо менять профессию.
Но печаль минутна, потому что впереди слава, почет и уважение — звучат хоры, стоят шпалерами гимназистки в белых пелеринах, плачут старушки — матери полярных исследователей, съеденных товарищами по экспедиции, исполняются национальные гимны, стреляют ракеты, и старый король прижимает исследователя к своим колючим орденам и звездам.
Остап побросал пачки в мешочек, любезно предложенный Александром Ивановичем, взял его под мышку и откатил тяжелую дверь товарного вагона.
За хижиной телеграфа на деревянной сцене шел спектакль для кочевников.
Некоторые из них сидели на скамьях, другие же смотрели представление с высоты своих седел.
Литерный поезд был освещен от хвоста до головы.
Идемте, Корейко, я вас угощаю, я всех угощаю!
Коньяк с лимончиком, клецки из дичи, фрикандо с шампиньонами, старое венгерское, новое венгерское, шампанское вино!.
Я не хочу себя афишировать!
И вообще бросьте отшельничество.
Спешите выпить вашу долю спиртных напитков, съесть ваши двадцать тысяч котлет.
Не то налетят посторонние лица и сожрут вашу порцию в жизни.
Я устрою вас в литерный поезд — там я свой человек, — и уже завтра мы будем в сравнительно культурном центре.
А там с нашими миллионами.
Великому комбинатору хотелось сейчас всех облагодетельствовать, хотелось, чтобы всем было весело.
Темное лицо Корейки тяготило его.
И он принялся убеждать Александра Ивановича.
Он был согласен с тем, что афишировать себя не следует, но к чему морить себя голодом?
Остап и сам толком не помне Датчик темп.

воздуха Fae 33224 какие, зачем ему понадобился невеселый табельщик, но, раз начав, он не мог уже остановиться.
Под конец он стал даже угрожать.
Спешите, Александр Иванович, котлеты еще на столе.
После потери миллиона Корейко стал мягче и восприимчивей.
Но, конечно, без шика, без этого гусарства.
Просто два врача-общественника едут в Москву, чтобы посетить Художественный театр и собственными глазами взглянуть на мумию в Музее изящных искусств.
Миллионеры пошли к поезду.
Остап небрежно помахивал своим мешком, как кадилом.
Александр Иванович улыбался глупейшим образом.
Литерные пассажиры прогуливались, стараясь держаться поближе к вагонам, потому что уже прицепляли паровоз.
В темноте мерцали белые штаны корреспондентов.
В купе на верхней полке Остапа лежал под простыней незнакомый ему человек и читал газету.
Великого комбинатора толкал на борьбу недоумевающий взгляд Александра Ивановича.
Говорят вам — слезайте, и слезайте.
Остап молча схватил корреспондента за голую ногу.
На крики Рубашкина сбежался весь вагон.
Корейко на всякий случай убрался на площадку.
Остапа, который уже успел хлопнуть Рубашкина мешком по голове, держали за руки Гаргантюа и толстый писатель в детской курточке.
Рубашкин, совершенно голый, прыгал с полки на полку и требовал коменданта.
Оторвавшийся от действительности Остап тоже настаивал на вызове начальства.
Скандал завершился большой неприятностью.
Рубашкин предъявил и билет, и плацкарту, после чего трагическим голосом потребовал того же от Бендера.
Александр Иванович, пугливо притаившийся за выступом трибуны, вглядывался в темноту, но ничего не мог различить.
Возле поезда возились фигуры, прыгали папиросные огни и слышались голоса: «Потрудитесь предъявить!
», «А я вам говорю, что из принципа!
», «Должен же кто-нибудь ехать без билета?
» Стукнули буферные тарелки, над самой землей, шипя, пробежал тормозной воздух, и светлые окна вагонов сдвинулись с места.
Остап еще хорохорился, но мимо него уже ехали полосатые диваны, багажные сетки, проводники с фонарями, букеты и потолочные пропеллеры вагона —ресторана.
Уезжал банкет с шампанским вином, со старым и новым венгерским.
Из рук вырвались клецки из дичи и унеслись в ночь.
Фрикандо, нежное фрикандо, о котором так горячо повествовал Остап, покинуло Гремящий Ключ.
Я подыму на ноги всю общественность.
Мы выезжаем первым же курьерским поездом!
Закупим все места в международном вагоне!.
Отсюда никакие поезда не ходят.
По плану эксплуатация начнется только через два месяца.
Он увидел черное абиссинское небо, дикие звезды и все понял.
Но робкое напоминание Корейко о банкете придало ему новые силы.
Он уйдет только на рассвете.
Для того чтобы успеть, миллионеры двинулись широким дромадерским шагом.
Ноги их разъезжались в 5, горели костры кочевников.
Тащить чемодан и мешок было не то чтобы тяжело, но крайне противно.
Покуда они карабкались на холм со стороны Гремящего Ключа, с противной стороны на холм в треске пропеллеров надвигался рассвет.
Вниз с холма Бендер и Корейко уже бежали, боясь, что самолет улетит без них.
Под высокими, как крыши, рифлеными крыльями самолета ходили маленькие механики в кожаных пальто.
Три пропеллера слабо вертелись, вентилируя пустыню.
На квадратных окнах пассажирской кабины болтались занавески с плюшевыми шариками.
Пилот прислонился спиной к алюминиевой ступеньке и ел пирожок, запивая его нарзаном из бутылки.
Ему никто не ответил.
Пилот бросил бутылку и стал надевать перчатки с раструбами.
Пропеллеры исчезли в быстром вращении.
Дрожа и переваливаясь, самолет стал разворачиваться против ветра.
Воздушные вихри вытолкнули миллионеров назад, к холму.
С Остапа слетела капитанская фуражка и покатилась в сторону Индии с такой быстротой, что ее прибытия в Калькутту следовало бы ожидать не позже, чем через три часа.
Так бы она и вкатилась на главную улицу Калькутты, вызвав своим загадочным появлением внимание кругов, близких к Интеллидженс-Сервис, если бы 5 не улетел и буря не улеглась.
В воздухе самолет блеснул ребрами и сгинул в солнечном свете.
Остап сбегал за фуражкой, которая повисла на кустике саксаула, и молвил: — Транспорт отбился от рук.
С железной дорогой мы поссорились.
Воздушные пути сообщения для нас закрыты.
Остается одно — принять ислам и передвигаться на верблюдах.
Насчет ислама Корейко промолчал, но мысль о верблюдах ему понравилась.
Заманчивый вид вагона —ресторана и самолета утвердил его в желании совершить развлекательную поездку врача-общественника, конечно, без гусарства, но и не без некоторой лихости.
Аулы, прибывшие на смычку, еще не снялись, и верблюдов удалось купить неподалеку от Гремящего Ключа.
Корабли пустыни обошлись по сто восемьдесят рублей за штуку.
Казахи с криками усадили путешественников между горбами, помогли привязать чемодан, мешок и провизию на дорогу — бурдюк с кумысом и двух баранов.
Верблюды поднялись сперва на задние ноги, отчего миллионеры низко поклонились, а потом на передние ноги и зашагали вдоль полотна Восточной Магистрали.
Бараны, привязанные веревочками, трусили позади, время от времени катя шарики и блея душераздирающим образом.
Шейх ничего Вами Лебедка электрическая ZITREK KCD- 750/1500/380V канат 100 м знаю ответил.
Ему попался ледащий верблюд, и он яростно лупил его по плешивому заду саксаульной палкой.
Глава тридцать первая Семь дней верблюды тащили через пустыню новоявленных шейхов.
В начале путешествия Остап веселился от души.
Все его потешало: и барахтающийся между верблюжьими кочками Александр-Ибн-Иванович, и ледащий корабль пустыни, старавшийся увернуться от своих обязанностей, и мешок с миллионом, ударами которого великий комбинатор иногда подбадривал непокорных баранов.
Себя Остап называл полковником Лоуренсом.
Назначу себя уполномоченным пророка и объявлю священную войну, джихад.
Зачем жмите сюда замучили своего принца Гамлета?
При современной политической обстановке даже Лига Наций удовлетворится таким поводом к войне.
Ей-богу, куплю у англичан на миллион винтовок, они любят продавать огнестрельное оружие племенам, и марш-марш, в Данию.
Германия пропустит — в счет репараций.
Представляете себе вторжение племен в Копенгаген?
Впереди всех я на белом верблюде.
Какой из него вышел подробнее на этой странице прекрасный мародер.
Ему бы датского гуся!.
Но через несколько дней, когда от баранов остались только веревочки, а кумыс был весь выпит, даже Эмир —динамит погрустнел и только меланхолически бормотал: — В песчаных степях аравийской земли три гордые пальмы зачем-то росли.
Оба шейха сильно похудели, оборвались, поросли бородками и стали похожи на дервишей из небогатого прихода.
Плоские кровли, туземные оркестры, ресторанчики в восточном вкусе, сладкие вина, легендарные девицы и сорок тысяч вертелов с шашлыками карскими, турецкими, татарскими, месопотамскими и одесскими.
И, наконец, железная дорога.
На восьмой день путники подъехали к древнему кладбищу.
До самого горизонта окаменевшими волнами протянулись ряды полуциркульных гробниц.
Покойников здесь не зарывали.
Их клали на землю, обстраивая каменными колпаками.
Над пепельным городом мертвых сверкало страшное солнце.
Древний восток лежал в своих горячих гробах.
Комбинаторы стегнули своих верблюдов и вскоре въехали в оазис.
Далеко вокруг озаряли город зеленые факелы тополей, отражавшиеся в залитых водой квадратных рисовых полях.
Одиноко стояли карагачи, точно воспроизводящие форму гигантского глобуса на деревянной ножке.
Стали попадаться ослики, несшие на себе толстых седоков в халатах и вязанки клевера.
Корейко и Бендер ехали мимо лавочек, торгующих зеленым табаком Fluid для AGELAB Сыворотка Ampoule лица Brightening 2мл*10 МСЛ AGELAB Island May порошке и вонючим коническим мылом, похожим на головки шрапнелей.
Ремесленники с белыми кисейными бородами возились над медными листами, свертывая их в тазы и узкогорлые кувшины.
Сапожники сушили на солнце маленькие кожи, выкрашенные чернилами.
Темно-синие, желтые и голубые изразцы мечетей блестели жидким стеклянным светом.
Остаток дня и ночь миллионеры тяжело и бесчувственно проспали в гостинице, а утром выкупались в белых ваннах, побрились и вышли в город.
Безоблачное настроение шейхов портила только необходимость тащить с собою чемодан и мешок.
Он называется «Под луной».
Я тут был лет пять тому назад, читал лекции о борьбе с абортами.
Полутьма, прохлада, хозяин из Тифлиса, местный оркестр, холодная водка, танцовщицы с бубнами и кимвалами.
Закатимся туда на весь день.
Могут же быть у врачей-общественников свои миниатюрные слабости.
Золотой теленок отвечает за все.
И великий комбинатор тряхнул своим мешком.
Однако погребка «Под луной» уже не было.
К удивлению Остапа, не было даже той улицы, на которой звучали его бубны и кимвалы.
Здесь шла прямая европейская улица, которая обстраивалась сразу во всю длину.
Стояли заборы, висела алебастровая пыль, и грузовики раскаляли и без того горячий воздух.
Посмотрев минутку на фасады из серого кирпича с длинными лежачими окнами, Остап толкнул Корейко и, промолвив: «Есть еще местечко, содержит один из Баку», повел его на другой конец города.
Но на «местечке» не было уже стихотворной вывески, сочиненной лично духанщиком из Баку: Уважай себя, Уважай нас, Уважай Кавказ, Посети нас.
Вместо этого глазам шейхов предстал картонный плакат с арабскими и русскими буквами: «Городской музей изящных искусств».
И потом посещение музея входит в программу путешествующих врачей-общественников.
Они вступили в большую, выбеленную мелом комнату, опустили на пол свои миллионы и долго отирали горячие лбы рукавами.
В музее было только восемь экспонатов: зуб мамонта, подаренный молодому музею городом Ташкентом, картина маслом «Стычка с басмачами», два эмирских халата, золотая рыбка в аквариуме, витрина с засушенной саранчой, фарфоровая статуэтка фабрики Кузнецова и, наконец, макет обелиска, который город собирался поставить на главной площади.
Тут же, у подножия проекта, лежал большой жестяной венок с ссылка на подробности />Его привезла недавно специальная делегация из соседней республики, но так как обелиска еще не было ассигнованные на него средства ушли на постройку бани, которая оказалась гораздо нужнееделегация, произнеся соответствующие речи, возложила венок на проект.
К посетителям тотчас же подошел юноша в ковровой бухарской тюбетейке на бритой голове и, волнуясь, как автор, спросил: — Ваши впечатления, товарищи?
Молодой человек заведовал музеем и без промедления стал говорить о затруднениях, которые переживает его детище.
Ташкент отделался одним зубом, а своих ценностей, художественных и исторических, некому собирать.
Я знал ваш город, но он как-то переменился.
Крича, что все покажет лично, он запер музей на замок и повел миллионеров на ту же улицу, где они полчаса назад искали погребок «Под луной».
Что здесь будет через год!
Ну, если Ташкент и на этот раз не даст научные силы!.
Вы знаете, у них есть столько костей мамонта, а мне они прислали только один зуб, в то время как в нашей республике такая тяга к естествознанию.
Весною как раз последний вертеп придушили.
Но зато открыта фабрика-кухня.
Тарелки моются и сушатся при помощи электричества.
Кривая желудочных заболеваний резко пошла вниз.
Они уселись в линейку под полотняным навесом с фестонами, обшитыми синей каймой, и поехали.
По пути любезный проводник поминутно заставлял миллионеров высовываться из-под балдахина и показывал им здания уже возведенные, здания возводящиеся и места, где они еще только будут возводиться.
Корейко смотрел на Остапа злыми глазами.
Остап отворачивался и говорил: — Какой чудный туземный базарчик!
В большом зале фабрики-кухни, среди кафельных стен, под ленточными мухоморами, свисавшими с потолка, путешественники ели перловый суп и маленькие коричневые биточки.
Остап осведомился насчет вина, но получил восторженный ответ, что недавно недалеко от города открыт источник минеральной воды, превосходящей своими вкусовыми данными прославленный нарзан.
В доказательство была потребована бутылка новой воды и распита при гробовом молчании.
Но он действительно не знал, что делается.
Когда встали из-за стола, выяснилось, что молодой человек успел заплатить за всех.
Он ни за что не соглашался взять деньги у миллионеров, уверяя, что послезавтра все равно получит жалование, а до этого времени как-нибудь обернется.
Большой симфонический квартет имени Бебеля и Паганини.
Как это я упустил из виду!
После того как он заплатил за обед, отказаться от посещения филармонии было невозможно из этических соображений.
Выйдя оттуда, Александр-Ибн-Иванович сказал дворницким голосом: — Городская фисгармония!
По дороге в гостиницу молодой человек неожиданно остановил возницу, высадил миллионеров, взял их за руки и, подымаясь от распиравшего его восторга на цыпочки, подвел к маленькому камню, отгороженному решеточкой.
Прощаясь, молодой человек просил приезжать почаще.
Добродушный Остап пообещал обязательно приехать, потому что никогда не проводил такого радостного дня, как сегодня.
Сегодняшний день — это досадное недоразумение, перегибы на местах.
Золотой теленочек в нашей стране еще имеет кое-какую власть!
На вокзальной площади они увидели толпу литерных корреспондентов, которые после смычки совершали экскурсионную поездку по Средней Азии.
Обладатель «Торжественного комплекта» самодовольно поворачивался на все стороны, показывая свои приобретения.
На нем была бархатная шапка, отороченная шакальим хвостом, и халат, скроенный из ватного одеяла.
Предсказания плюшевого пророка продолжали исполняться.
Глава тридцать вторая В тот печальный и светлый осенний день, когда в московских скверах садовники срезают цветы и раздают их детям, главный сын лейтенанта Шмидта Шура Балаганов спал на скамье в пассажирском зале Казанского вокзала.
Он лежал, положив голову на деревянный бортик.
Мятая кепка была надвинута на нос.
По всему было видно, что бортмеханик Антилопы и уполномоченный по копытам несчастлив и нищ.
К его небритой щеке прилипла раздробленная яичная скорлупа.
Парусиновые туфли потеряли форму и цвет и напоминали скорее молдаванские постолы.
Ласточки летали под высоким потолком двухсветного зала.
За большими немытыми окнами виднелась блокировка, семафоры и прочие предметы, нужные в железнодорожном хозяйстве.
Побежали носильщики, и вскоре через зал потянулось население прибывшего поезда.
Последним с перрона вошел пассажир в чистой одежде.
Под расстегнутым легким макинтошем виднелся костюм в мельчайшую калейдоскопическую клетку.
Брюки спускались водопадом на лаковые туфли.
Заграничный вид пассажира дополняла мягкая шляпа, чуть скошенная на https://realgost.ru/100/zaglushka-tortsevaya-dlya-kabel-kanala-aik-prav-stal-aik-esr-35075-obo-7404794.html />Услугами носильщика он не воспользовался и нес чемодан сам.
Пассажир лениво шел по опустевшему залу и, несомненно, очутился бы в вестибюле, если б внезапно не заметил плачевной фигуры Балаганова.
Он сощурился, подошел поближе и некоторое время разглядывал спящего.
Потом осторожно, двумя пальцами в перчатке приподнял кепку с лица бортмеханика и улыбнулся.
Вас ждут великие дела!
Шура сел, потер лицо рукою и только тогда признал пассажира.
Балаганов завертелся вокруг командора.
Он не узнавал его.
Переменился не только костюм.
Остап похудел, в глазах появилась рассеянность, лицо было покрыто колониальным загаром.
Безымянный палец моей левой руки унизан бриллиантовым перстнем.
Ну, каковы ваши достижения?
Все еще в сыновьях?
В буфете Остап потребовал белого вина и бисквитов для себя и пива с бутербродами для бортмеханика.
Не на сегодняшний день, а вообще.
Чтобы вам было хорошо 5 свете.
Балаганов долго думал, несмело улыбаясь, и наконец объявил, что для полного счастья ему нужно 6400 рублей и что с этой суммой ему будет на свете очень хорошо.
Он расстегнул на коленях квадратный саквояж и сунул Балаганову пять белых пачек, перевязанных шпагатом.
У бортмеханика сразу же пропал аппетит.
Он перестал есть, запрятал деньги в карманы и уже не вынимал оттуда рук.
Подзащитный принес в зубах.
Долго махал хвостом, прежде чем я согласился взять.
Теперь я командую парадом!
Последние слова он произнес нетвердо.
Парад, надо сказать правду, не ладился, и великий комбинатор лгал, утверждая, что чувствует себя отлично.
Справедливее было бы сказать, что он ощущает некую неловкость, в чем, однако, не хочет сознаться даже самому себе.
С тех пор как он расстался с Александром Ивановичем у камеры хранения ручного багажа, куда подпольный миллионер сдал свой чемоданишко, прошел месяц.
В первом же городе, в который Остап въехал с чувствами завоевателя, он не сумел достать номера в гостинице.
Забронировано за представителями науки.
И вежливое лицо портье выразило почтение перед конгрессом.
Остапу захотелось закричать, что он главный, что его нужно уважать и почитать, что у него в мешке миллион, но он почел за благо воздержаться и вышел на улицу в крайнем раздражении.
Весь день он ездил по городу на извозчике.
В лучшем ресторане он полтора часа томился в ожидании, покуда почвоведы, обедавшие всем конгрессом, не встанут из-за стола.
В театре в этот день давался спектакль для почвоведов, и билеты вольным гражданам не продавались.
К тому же Остапа не пустили бы в зрительный зал с мешком в руках, а девать его было некуда.
Чтобы не ночевать в интересах науки на улице, миллионер в тот же вечер уехал, отоспавшись в международном вагоне.
Утром Бендер сошел в большом волжском городе.
С деревьев, вертясь винтом, слетали желтые прозрачные листья.
Номеров не было ни в одной гостинице.
Все под специалистов отдано.
И потом — окружной съезд комсомола.
Ничего не можем поделать.
Пока великий комбинатор торчал у высоких конторок портье, по гостиничным лестницам торопились инженеры, техники, иностранные специалисты и комсомольцы — делегаты съезда.
И снова Остап провел день на извозчике, с нетерпением дожидаясь курьерского поезда, где можно умыться, отдохнуть и почитать газету.
Великий комбинатор провел пятнадцать ночей в разных нажмите для деталей, переезжая из города в город, потому что номеров нигде не было.
В одном месте воздвигали домну, в другом — холодильник, в третьем — цинковый завод.
Все было переполнено деловыми людьми.
В четвертом месте Остапу поперек дороги стал пионерский слет, и в номере, где миллионер мог бы нескучно провести вечер с подругой, галдели дети.
В дороге он обжился, завел чемодан для миллиона, дорожные вещи и экипировался.
Уже Остап замышлял долгое и покойное путешествие во Владивосток, рассчитав, что поездка в оба конца займет три недели, когда вдруг почувствовал, что если сейчас же не осядет на землю, то умрет от какой-нибудь загадочной железнодорожной болезни.
И он сделал то, что делывал всегда, когда был счастливым обладателем пустых карманов.
Он стал выдавать себя за другого, телеграфируя вперед, что едет инженер, или врач-общественник, или тенор, или писатель.
К его удивлению, для всех людей, приезжавших по делу, номера находились, и Остап немножко отошел после поездной качки.
Один раз для получения номера пришлось даже выдать себя за сына лейтенанта Шмидта.
После этого эпизода великий комбинатор предался невеселым размышлениям.
«И это путь миллионера!
» Даже Европа — «А», которой Остап хвастался перед Балагановым, — костюм, туфли и шляпа — были куплены в комиссионном магазине и при всей своей превосходной доброте имели изъян — это были вещи не свои, не больше на странице, с чужого плеча.
Их уже кто-то носил, может быть, час, минуту, но все-таки таскал кто-то чужой.
Обидно было и то, что правительство не обращает никакого внимания на бедственное положение миллионеров и распределяет жизненные блага в плановом порядке.
И вообще было плохо.
Начальник станции не брал под козырек, что в былые времена проделывал перед любым купчиной с капиталишкой в пятьдесят тысяч, отцы города не приезжали в гостиницу представляться, пресса не торопилась брать интервью и вместо фотографии миллионера печатала портреты каких-то ударников, зарабатывающих сто двадцать рублей в месяц.
Остап каждый день считал свой миллион, и все был миллион без какой-то мелочи.
Он прилагал все усилия, обедал несколько раз в день, пил коллекционные вина, раздавал непомерные чаевые, купил перстень, японскую вазу 5 шубу на хорьках.
Шубу и вазу пришлось подарить номерному, потому что Остап не любил возиться в дороге с громоздкими вещами.
Кроме того, в случае надобности он мог накупить еще множество шуб и ваз.
За месяц, однако, истрачено было только шесть тысяч.
Парад решительно не удавался, хотя все было на месте.
Вовремя были высланы линейные, к указанному сроку прибыли части, играл оркестр.
Но полки смотрели не на него, не ему кричали ура, не для него махал руками капельмейстер.
Но Остап не сдавался.
Он крепко надеялся на Москву.
Нет никакого Рио-де-Жанейро, и Америки нет, и Европы нет, ничего нет.
И вообще последний город — это Шепетовка, о которую разбиваются волны Атлантического океана.
Он, конечно, нарушил конвенцию, ну бог с ним!
Вот радовался бы старик.
Молочные братья поднялись и минуту простояли молча, глядя вниз, на переломанные бисквиты и недоеденный бутерброд.
Тягостное молчание прервал Балаганов.
Он все-таки собрал Антилопу и работает в Черноморске.
Бортмеханик вынул из кепки письмо.
«Здравствуйте, Шура, — писал водитель Антилопы, — как живете?
Все ли вы еще сын л.
Мне живется хорошо, только нету денег, а машина после ремонта что-то капризничает и работает только один час в день.
Все время ее чиню, прямо сил никаких нет.
Может, вы, Шура, пришлете мне маслопроводный шланг, хоть не новый.
Здесь на базаре положительно нельзя достать.
Поищите на Смоленском рынке, там, где продают старые замки и ключи.
А если вам плохо, то приезжайте, как-нибудь перебьемся!
Я стою на углу улицы Меринга, на бирже.
Ваш с уважением Адам Козлевич.
Ко мне на биржу приходили ксендзы, Кушаковский и Морошек.
Едем в «Гранд-Отель», я забронировал номер по телеграфу для дирижера симфонического оркестра.
А вас надо приодеть, умыть, дать вам капитальный ремонт.
Перед вами, Шура, открываются врата великих возможностей!
Они вышли на Каланчевскую площадь.
На извозчике Остап ехать отказался.
Кроме того, там в подкладке живут маленькие мыши.
Пришлось сесть в трамвай.
Это был один из тех зараженных ссорою вагонов, которые часто циркулируют по столице.
Склоку в них начинает какая-нибудь мстительная старушка в утренние часы предслужебной давки.
Постепенно в ссору втягиваются Туалетная вода тестер LArtisan Parfumeur The Pour Un Ete для женщин 100 мл - парфюм зе поур ун эте пассажиры вагона, даже те, которые попали туда через полчаса после начала инцидента.
Уже злая старушка давно сошла, утеряна и нажмите чтобы перейти спора, а крики и взаимные оскорбления продолжаются, в перебранку вступают все новые кадры пассажиров.
И в таком вагоне до поздней ночи не затихает ругань.
Волнующиеся пассажиры быстро оттеснили Балаганова от Остапа, и вскоре молочные братья болтались в разных концах вагона, стиснутые грудями и корзинами.
Остап висел на ремне, с трудом выдирая чемодан, который все время уносило течением.
Внезапно, покрывая обычную трамвайную брань, со стороны, https://realgost.ru/100/keramogranit-abk-docks-dkl4905b-white-patrett-20x80.html колыхался Балаганов, послышался женский вой: — Украли!!
Да вот же он стоит!
К месту происшествия, задыхаясь от любопытства, стали пробиваться любители.
Остап увидел ошеломленное лицо Балаганова.
Бортмеханик еще и сам не понимал, что случилось, а его уже держали за руку, в которой крепко была зажата грошовая дамская сумочка с мелкой бронзовой цепочкой.
Обладатель пятидесяти тысяч украл сумочку, в которой были черепаховая пудреница, профсоюзная книжка и 1 р.
Любители потащили Балаганова к выходу.
Проходя мимо Остапа, Шура горестно шептал: — Что ж это такое?
В окно Остап увидел, как к группе скорым шагом подошел милиционер и повел преступника по мостовой.
Глава тридцать третья В четырехугольном замкнутом дворе «Гранд-Отеля» слышались кухонные стуки, шипение пара и крики: «Два чайных комплекта в шестнадцатый», а в белых коридорах было ясно и тихо, как в распределительном зале электростанции.
В ста пятидесяти номерах спал конгресс почвоведов, вернувшихся из поездки, тридцать номеров читать больше отведено под делегацию заграничных коммерсантов, которые выясняли наболевший вопрос, можно ли в конце концов прибыльно торговать с Советским Союзом, лучший апартамент из четырех комнат занимал знаменитый индусский поэт и философ, а в маленьком номере, отведенном дирижеру симфонического оркестра, спал Остап Бендер.
Он лежал на плюшевом одеяле, одетый, прижимая к груди чемодан с миллионом.
За ночь великий комбинатор вдохнул в себя весь кислород, содержащийся в комнате, и оставшиеся в ней химические элементы можно было назвать азотом только из вежливости.
Пахло скисшим вином, адскими котлетами и еще чем-то непередаваемо гадким.
Остап застонал и повернулся.

Комментарии 8

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *